от Невы до Босфора

Легкой поступью профессионального вора –
суровой ниткой заштопав свой рот –
я прошёл от Невы до Босфора –
от Северных до Южных моих ворот.

За спиной у меня – кладбища,
оставленные в руинах сожженные города.
Когда враг становится ближе товарища,
а люди воспринимаются, как еда –

наступает то самое необратимое –
неиссякаемое, вечное – Бог.
Спи пока, дорогая… спи, моя любимая…
Не сразу закончится череда эпох –

будет еще такая агония,
что человечество станет проклинать комфорт
бытового счастья своего зловония.
После того, как пройдут тьмы тем, орды орд

огненных ангелов – пылающие голуби
градом просыплются на вымирающих горожан,
окончательно выжигая их сердца и головы –
так, что Духом загорается каждая душа.

Только ты спи – не спеши стать фрагментом события.
Ты всегда в начале, как и наши дети, как и я –
образ сплавленных серебра и лития,
золота и железа – бриллиант, взятый в свинцовый окоём,
железобетонные края.

Россия, услышь меня, Россия-Матушка –
потерпи еще немного, совсем чуть-чуть.
Вот уже в облаке показалась радужка –
радуга в облаке, а я сквозь это – лечу, лечу…

Вернее всего проснуться так, чтоб оказаться в очередном начале –
в Начале начал – даже не пытаясь исследовать, понять –
стать космосом, замершим на неподвижном Небесном Причале –
и вобрать в себя сразу всё – стать во всём и над
всем – и подняться над всем этим – над

катакомбами комнат, темницами спален и кухонь –
никогда чтобы больше не вляпываться сюда
без нужды и любви – в измерение тряпочных кукол
и картонных ферзей, не оставивших даже следа,

если сравнивать с вечностью. Спи, моя самая-самая –
я тебя так опять полюбил… так опять полюбил.
Моя Родина – чистая, грязная, сраная, странная,
если б ты не была – я бы тоже, возможно, не был.

И никакая экспансия, никакая уния
тогда не вспомнится – в наш последний и первый час, момент.
Посмотри, как растворяюсь в букве, в руне я,
разбрызгивая по Вселенной свой животворящий,
свой одухотворяющий свет, свет, свет.

Проще простого видеть чертей, демонов.
Попробуй увидеть души: так увидеть, чтоб никогда не забыть -
в мире нашем искусственном, переделанном, недоделанном,
имя которому - быт.

Годы, говорят болтуны, как птицы - летят. Я думаю, что и падают,
напоследок вспыхивая кладбищенскими
свечками за упокой мертворождённых розовощёких ребят,
ставших, как и все мы, обыкновенной гниющей падалью.
Господи, помилуй нас грешных, убогих, уродливых, исковерканных,
свят-свят-свят.

 

сквозь ловушки и ямы

Исходя из того, что земля — не планета, а пашня,
я парю над землёй — через тысячи тысяч лет,
промелькнувших, как будто бы день вчерашний,
как по малой нужде в туалет —

обоссать круг и пол, нахаркать и сморкнуться на стену.
Знай, мол, наших, американская тварь.
Терпко пахнет навоз и подгнившее, скисшее сено,
и слегка приморозил январь.

Охуительный год! Вот такое вот чудо!
Затяжной первомай всенародной гульбы.
Посмотри, как висит, чуть покачиваясь, Иуда,
как прекрасны под вечер фонарные эти столбы.

Заходи — посидим. Я к тебе не притронусь, мальчишка.
Ты б хоть краем глазка посмотрел на изгвазданный морг —
сразу понял бы всё — так отчетливо — даже слишком —
даже как-то не так, как хотелось, пока еще мог

хоть чего-то хотеть. Понимаешь? Читаешь ведь — значит,
ты уже на пути. Приготовься — сейчас воспарим.
Этот мир уже кончен. Иначе — зачем он начат?
Этот Третий и, слава Богу, последний Рим.

Завтра надо бы в прорубь — стряхнуть с себя копоть и сажу
лицедейства и лихоимства толпы.
Мы проходим на цыпочках третью, четвёртую стражу,
нам бы только не сбиться с единственной верной тропы —

сквозь ловушки и ямы. Качели
так гуляют, что впору вырваться из песка,
но я словно врастаю в самые древние щели —
каждым словом, уроненным с языка.

 

Иоанн Предтеча

Я уже догораю, я выгорел, Боже мой.
Если б кошки умели, просто умели дружить…
Забери меня, милый Бог, домой,
чтобы я хоть немного сумел пожить.

Омертвевшие души, каменные сердца —
в разложении плоти, в оргазмах за гранью фальши.
Человечество, бросившее Отца!
Я ведь вас люблю, несмотря на ваши

совершенно бессмысленные, абсолютно пустые слова —
неприкаянные, необязательные… Мне даже
временами хотелось, чтоб моя отрубленная голова
легла в мясном отделе общечеловеческой распродажи —

чтоб её покупали и ели мои мозги,
чтобы запекали мои глаза в раскалённой духовке.
Эти люди, которые, вроде бы, так близки —
прячущиеся в гробы, как в подарочные

упаковки когда-нибудь всё вспомнят и всё поймут,
и возможно, наверняка очнутся, прозреют, заговорят,
вырвавшись из циферблата денег и минут,
держащего треснувший мир, как вселенский домкрат.

Братская могила земного родства, несбыточных мечт —
такие все аккуратные за
исключением алкашей, шлюх и изгоев.
Впору снова выпросить у Бога меч,
чтобы перекосить — без разбора — и жидов, и гоев.

Интересно,
что-нибудь останется? Но основной вопрос,
как и прежде — я тварь дрожащая или право имею?
Мир соприкасается с душой, производя мороз,
и за это стоит сказать спасибо не только древнему змею,

но и себе, и тому, что было до тебя, до меня,
до человечества в теперешнем нашем убогом значенье.
Что толку от силы огня, если люди бегут от огня?
Зачем входить в реку, если не чувствуешь её теченье?

Проще позагорать на пляже, стать секс-символом хотя бы на пару недель —
отпускной сезон завершится быстро, неотвратимо.
Он уже где-то рядом — мой последний предел
смерти, прошедшей мимо меня. Иногда мне бывало жаль, что мимо.

Зачастую хотелось так, чтобы больше сюда ни-ни —
ни ногой, ни взглядом, ни единым выдохом-вдохом.
Электричество тоже светит, но не согревают его огни,
и под звёздным небом человеку естественней разговаривать с Богом.

Здесь не может быть двусмысленности, недоговоренности — истина не грешит,
ей безразличны вихляния человеческой спеси.
Пролетая над пропастью то ли ржавчины, то ли ржи,
вдруг удивляешься тому, что давно ничего не бесит —

ни крикливость говорунов, ни закатившаяся под плинтус власть,
ничто из того, что ещё вчера доводило жилы до дрожи.
Надеюсь и верю, что ниже уже не упасть,
а любой человек бесценен — даже тот, кто хочет продать себя подороже.

 

мир отстроится заново
(ремейк)

Мир отстроится заново. Вырастут новые люди.
Народятся их дети. Придет в сотый раз Прометей.
И все будет по-прежнему – все это будет, и будет
нас кружить, как в метель, как метель.

Разрывая круги, мы никак не сорвемся с орбиты.
Мы похожи на рыб, проглотивших могильных червей.
Мы – обычные люди под гнетом обычного быта –
бесконечно рожающие сыновей, дочерей,

прочих ангелов, бесов, отступников, полукровок,
провокаторов, первопроходцев, гробовщиков.
Наши мысли сковали нас туже цепей и веревок.
Мы, как свора бездомных, оголодавших щенков.

Неужели все это… Скажи! – неужели всё это
так задумывалось? Ты задумывался хоть на миг?
Книги мертвых молчат и молчат утомленные Веды,
удивленно взирая на нас, как когда-то на них –

тех, кто был до того, до всего, что известно науке,
до меня, до тебя, до падения, до греха.
У детей будут дети, у внуков появятся внуки,
и опять, как когда-то, всё смоет, всё смоет река

справедливости, неземного, нездешнего счастья,
обреченного мыкаться и терпеть, и терпеть
то, что мы разрываем себя и пространство на части,
то, что мы не меняемся и не изменимся впредь.

А надежда?.. ну, да – существует, конечно, надежда.
Тем и живы немногие, кто всё видит насквозь.

дальше будет сценарий, который не раз уже прежде
опрокидывал навзничь и нас, и Земную ось.

Я бы рад исказить, переврать, не рождаться здесь больше,
стать забытым сюжетом из свитков Упанишад.
Милый Боже, мой милый и всепрощающий Боже,
помоги мне прожить, а потом – помоги убежать.

 

человечество? – не смеши!

1.
их женщины - фурии - им послушны серпы и молоты.
это им револьверы наколачивали синяк на бедре.
это они отстригали монахам бороды.
это у них между ног, как в зубастой чёрной дыре.

сучье племя дворцовых давалок,
ссученные и оттраханные ими министры - весь кабинет -
жулик на жулике и блядь на бляди, вдобавок
вырвавшиеся в открытый космос и интернет.

всё принимает оттенки казачьего бунта.
пёсьи головы бьются о сёдла - и след
разума исчезает совсем, как будто
больше не светит во тьме первородный Свет.

2.
Как бы ни было — будет, как есть.
Обнуление не за горами.
Мир горит, но сгорит не весь,
полыхнув по оконной раме.

Человечество? Не смеши
самого себя для начала.
Педофилы и алкаши.
Жизнь бы многое означала,

если б было, кому прожить.
Получается глупость что ли?
Слышно, как изнутри дрожит
прах и пепел земной моей доли.

Но на всё, что вокруг, внутри
и совсем за пределом круга
Троеручица сразу три
положила Свои недуга —

мне во здравие — только и.
Человек обернулся, замер,
удивился, что всё в крови,
и понял, что сдал экзамен.

 

Рафиев Алексей